Почему-то всегда в подобных случаях срабатывает некий штамп - ожидаешь увидеть человека если и не угрюмого, то весьма удрученного всевозможными происшествиями, которые, конечно же, случаются каждый день - не в деревне, так в городе, не на заводе, так в учреждении, и обо всем ему положено знать, иметь свое мнение и личным участием способствовать скорейшему раскрытию преступления.

При знакомстве с Гурьевым первое, что обращает внимание - добродушие. Возможно, в деле он другой, даже наверняка другой, но в общении это спокойный, уверенный в себе человек. Рассказывая о том или ином деле, он всегда находит что-то смешное, несуразное. И за этим видится не просто желание посмеяться, или некое очерствение, когда ни слезы, ни кровь людская уже не трогают, нет, скорее наоборот - стремление уйти от обстоятельств больных, связанных со страданиями человека, нежелание выкладывать душещипательные подробности. Уклоняется он от этого. И, наверно, правильно делает. Если работа сопряжена с нервными перегрузками, с предельными проявлениями человеческой натуры, с опасностью, то выполнять ее вряд ли сможет человек раздражительный, неспособный справляться с собственными чувствами, человек подавленный отрицательными впечатлениями, которые он в изобилии получает каждый день. И надежной защитой может быть только собственное душевное здоровье. Рассказывая об этом деле, он признает - подобного не было. Случай интересен той крайней чертой, до которой может дойти человек в поисках, так называемой, красивой жизни, в стремлении получить эту жизнь как можно раньше, прямо-таки сегодня и лучше до обеда. Интересным оказалось дело и с точки зрения оперативной работы, неоднозначности улик, поступков, характеров. Да и скоростью работы - через сутки после пожара стало известно имя преступника. Это при том, что вначале никто не знал даже был ли он вообще.